Анвар Исмагилов - 18 апреля
Напоминаем, что завтра, 18 апреля в 20:00 в Гиперионе - концерт Анвара Исмагилова. Это очень редкое событие для Москвы.
В программе вечера - песни, стихи и фильм.
Уже прибыли спецпосылкой книги и диски.
Книга "Башня поэтов-ХХI"
В книгу вошёл сборник "Башня поэтов" (стихи 1980-90-х годов), избранные песни, "Стихи 12 года" и небольшая мистико-фантастическая повесть "Тюмень".
В книгу вклеен мини-диск "Античная баллада".
Диски:
1. АНТИЧНАЯ БАЛЛАДА" (1998 г.)
Кроме отреставрированной студийной записи, на диске размещён видеофильм с концерта в «Перекрёстке» (1999 г.)
2. "ПЕСНИ ЛЮБВИ И СТРАНСТВИЙ" (Тюмень, 2012)
Диск частично в оркестровой аранжировке, также в него включены архивные материалы.
Кроме аудиозаписей, на диске помещены видеоклипы к песням "Смятение" и "Гей, славяне" (Тюмень, 2011)
3. "ИЗ ДОН ЖУАНА ПРЕЖНИХ ЛЕТ" (Тюмень, 2013)
Диск составлен на основе отреставрированных архивных записей (около 30 треков, записанных в разные годы и в разных условиях).
Кроме того, он включает в себя уникальный документальный фильм «Уличный музыкант», снятый во Львове (1992 г.)
Под катом - проза Анвара Исмагилова. Короткий рассказ с конкурса Чехова.
"Вещий Олег на туркменском коне"
Анвар Исмагилов
ВЕЩИЙ ОЛЕГ НА ТУРКМЕНСКОМ КОНЕ
“Ольгович, являясь полководцем доблестной русской армии,
в звании князя, в должности командира дружины...
А. Солженицын, “В круге первом”.
От пришедшего со службы отца пахло усталым вечерним потом, сгоревшим авиационным керосином, потертой кожей коричневой портупеи с полукольцами для полевой сумки, сыроватой поверхностью потускневших латунных пуговиц, натертых асидолом, кожаной кобурой с дежурным пистолетом “ТТ” и медными патронами в обойме.
Он повесил синий офицерский китель в шкаф, надел полосатую широкоштанную пижаму и домашние чувяки из верблюжьей шерсти, и после неторопливого ужина, вспомнив свое обещание, сказал нам с братом:
- Сынки, сегодня мы будем читать вслух.
- Ура! - закричали мы и кинулись собирать игрушки: деревянные мечи, щиты и стрелы; пистолет, отлитый десятилетним Тагиром из свинца и подаренный мне, шестилетке; облупленного коня, помогавшего мне в молчаливых битвах-качаниях с вероятным противником, - и понесли на веранду настольную лампу с абажуром из газеты “Советская Туркмения”. Мама боялась пожара и всегда поливала конус водой, прежде чем надеть его на гибкий каркас из сталистой проволоки. Газета корежилась, высыхая, и от нее по веранде расплывались черно-серые змеиные тени. На свет и на стол слетались отважные эскадрильи беспорядочных мотыльков, крупноголовой саранчи, прозрачнокрылых кузнечиков, бежали по щелястому полу веранды голенастые пауки, а по углам и за пределами уютного и бесстрашного жилого пространства стоял черный вечерний мир с мохнатым небом и громадными звездами, с ледяным дыханием барханной пустыни, плоских такыров и чудовищных солончаков. С юга над военным городком Джебел нависал необъятный высохший минерал залива Кара-Богаз-Гол, с запада веяли прохладой влажные валы Каспийского моря, из Ирана, огибая хребет Копет-Даг, выли болотные ветры, а пустыня Каракумы продолжала свою вечную работу мертвыми серыми песками и невероятной, недоступной пониманию, марсианской жарой.
Брат, кряхтя и спотыкаясь, принес толстенный “Золотой том” Пушкина в коричневом переплете с длиннющим предисловием Томашевского. Я уже около двух лет читал взахлеб все подряд, начиная “Боевыми листками агитатора” и заканчивая романом “Пляска смерти” Бернгарда Келлермана, из которого помню только, что одна соседка другую обзывала сукой, и это было одно из непонятных мне слов, о чем я и спросил маму, почему-то не знавшую объяснений. Поэтому в последнее время я предпочитал молча таскать из огромной библиотеки подходящие мне по сюжету и толщине книги, а для справок употреблял словари и энциклопедии.
Тагир положил пахнущий сладкой пылью том на обеденный стол, открыл нужную ему страницу и сказал:
- Пап, что сегодня будем читать? - Он знал ответ, но предвкушал его, как домашняя собака чует любимую команду “гулять!”
Отец посмотрел на него и неторопливо ответил:
- “Песнь о вещем Олеге”!
До этого я еще не добрался. Из предисловия узнал, что “воспитание Пушкина было безалаберным”. Если это так, то Пушкин похож на отца и моего брата: мама их так иногда ругает: «Что за безалаберность?!»
Значит, это был добрый человек.
И отец начал:
Как ныне сбирается вещий Олег
Отмстить неразумным хозарам
Их села и нивы за буйный набег
Обрек он мечу и пожарам...
- Значит, он грабил вещи у казаров? - спросил я, имея в виду, что если он абрек, то есть разбойник, то их домашнему скарбу не поздоровится.
- Не вещи, а вещий, тот, кто знает наперед, это ты поймешь, когда подрастешь; и не казарам, а хазарам! - терпеливо произнес отец. - Хазары жили там, куда мы скоро поедем переводом в другой гарнизон. И дедушка Салам жил на Кавказе. И мама. А еще хазары жили на Черном море.
- А на что похоже море?
Отец задумался и библейски произнес:
- Море - это много соленой воды.
- А сколько воды? Как в бассейке? (так назывался пожарный водоем в центре городка, вокруг которого мы бегали и пугали туркмен открытым люком, куда они обязательно упадут, и старым карабином, раскопанным в песках – мыться они не любили, а оружия со времен басмачей они боялись панически).
- Что ты, - сказал отец, - гораздо больше! Больше, чем в Малакаре! (соленое озеро было похоже на мокрый такыр - соли было столько, что люди не тонули, а лежали сверху, блистая на солнце лечебно-грязными телами). - Помнишь речку в Фирюзе? Если она будет течь целый год и куда-нибудь выльется, и то будет меньше, чем море!
Тут уж я возмутился:
- Не может быть! Столько воды не бывает! (До сих пор не могу видеть, как на кухнях текут из кранов вольные струи воды - рука ищет ключ и отвертку или, на худой конец, телефон сантехника).
- Ну, продолжим, - миролюбиво произнес отец, - потом ты увидишь море и узнаешь, какое оно большое.
И он продолжил. Читал мой Махмутыч великолепно, так же, как писал каллиграфическим почерком. Свиристели сверчки и цикады, потрескивал деревянный дом, нагретый за день и быстро остывавший в вечернем пустынном воздухе. Мама стремительно грызла черные ростовские семечки, складывая шелуху на бумажку, и читала “Роман-газету”.
Вдохновенный кудесник (куда-то едет), послушный перу, ну старик (перу? удивительный какой-то!), волхвы (владельцы халвы? Значит, богатые, да и не боятся владык), и вдруг прозвучало “правдив и свободен их вещий язык”!!! Я вздрогнул: опять вещий! Понятно было, что к вещам язык отношения не имеет - он же внутри. Здесь что-то другое.
Отец читал неторопливо, со смаком и комментариями, а в моей легкой отважной голове сверкали молнии воображения: вещий-вечный (это я понял, вечный человек, долго живущий, никогда не умрет, а смерть - это я видел во сне: по зеленой реке среди скалистых гор плывет огромный белый пароход, гудит, а меня уже нет, и что будет дальше - неизвестно!), вечный Олег, словно командир полка Юшников на туркменской свадьбе, ехал на худощавом и брыкливом ахалтекинце - какое сладкое и независимое, нахальное слово! - покрытом чарджоуским ковром необыкновенной толщины, с красными кистями, и конь, выпукло глядя фиолетовым глазом в сторону, приседал и всхрапывал под румяным и толстым Олегом. В правой руке командир дружины держал тонкую пику с флажком на гибком древке, а в другой - кривой золотой меч, вроде того, что подарили на плацу командующему ПВО, когда он приезжал на инспекцию. Почему-то отец называл меч “полицейской селедкой” и косился при этом в нашу сторону, а мы затихали над цветными карандашами и бумагой.
На лице Олега были коричневые летные очки-футляры, с толстой резиновой лямкой (в такие мы смотрели солнечное затмение), а на груди, как бляха у “трибогатыря”, болтался зеленый полевой бинокль с облупившейся краской. Слева и справа, как хурджины, пристегнуты мешки защитного цвета с шелковыми парашютами. На офицерском ремне в кобуре, плотно застегнутой на маленькую желтую пипочку, наверняка был черный “ТТ” с обоймой, а не позорный желтый огурец, как у веселых молодых летчиков, поддававших между полетами.
За командиром, или князем, ехала дружина: косматые богатыри с карабинами, в высотных шлемах с ларингофонами, качаясь и переваливаясь между волосатыми горбами на торжественных верблюдах с глухозвонными жестяными бубенцами на кривых шеях, с выпяченными толстыми губами. Знаменосец катил за собой на тачанке огромный авиационный пулемет ШКАС, мечту окрестных пацанов.
Я замечтался и что-то пропустил. Отец, повышая тон, скандировал:
И хочет увидеть он кости коня... И ветер волнует над ними ковыль... Из мертвой главы гробовая змея шипя между тем выползала...
Я вздрогнул и прижался к брату. Нехорошее предчувствие пересушило рот. Недавно в гарнизоне хоронили двух солдат, ушедших в пустыню в самоволку и занявшихся от скуки ловлей змей. Лица у покойников были черно-синие, и живые цветы только усиливали страшное впечатление.
Змеи были повсюду. На саксаулах и карагачах сидели змеи-стрелки, похожие на ветки, и кидались на прохожих. В барханах жила толстая черная гюрза, опасная даже для верблюда. А совсем недавно появился питон (круглый, как серый с крышкой бидон для молока из военторга); он был такого размера, что вызвали пулеметчиков, и они его расстреляли, а потом с трудом закопали в яме, чтобы другие змеи не нашли это место и не пришли мстить! Черепов было хоть отбавляй, - и маленьких ломких тушканьих, и узких мрачных лошадиных, и даже массивных коровьих с рогами и дырками от них. Внутри могло быть что угодно, и мы в суеверном страхе колотили их длинными палками, отбегая подальше после удара.
Так вот что ждет Олега! А еще вещий...
Как черная лента, вкруг ног обвилась; и вскрикнул внезапно ужаленный князь.
К горлу подступил огромный влажный ком. Свет померк. Командир дружины упал и умер, а послезавтра его, как десятки других погибших «офицеров и личного состава», понесут вокруг городка на гарнизонное кладбище под завывание потертых медных труб.
- А-а-а-а-а, - не выдержав, заорал я изо всей силы. Слезы хлынули из глаз и полились неудержимо. Все кинулись ко мне, спрашивая, в чем дело. Я долго не мог остановиться, как и не мог объяснить, какое мне дело до древнего дядьки, укушенного обычной гюрзой. Вся горечь мира влилась мне в глотку, и я захлебывался слезами. Кое-как отец дочитал до конца. Что такое тризна, я догадался: залпы из карабинов, а потом офицеры соберутся в столовой, будут пить спирт и вспоминать войну...
А утром, проснувшись, я долго смотрел на толстый ворс ковра с таинственными орнаментами и шептал про себя, пока не вышептал:
До свидания, вещий Олег,
Но зато ты не будешь калек!
Мои дядья-десантники, ломанные-переломанные в боях, прыжках и неудачных приземлениях, поднимая очередную стопку спирта, пили “за то, чтоб не было калек”, и плевали через левое плечо. Значит, Олег остался молодым и красивым, как те летчики, чьи портреты несли впереди бордовых подушечек с молчаливыми орденами и медалями. Офицеры просто исчезали навсегда, а через какое-то время тихие вдовы и растерянные дети покидали городок с небогатыми чемоданами и сиротскими узлами с одеждой в руках. Те же, кому не повезло, как говорили мать с отцом, могли годами оставаться “в гостапиле” с переломами позвоночника, и мы знали, что оттуда никто не вернется плясать вприсядку - так и будут лежать, глядя сухими глазами в потолок и не отвечая на приветы родных, как добрый дядя Захаров из шестнадцатого дома.
До свидания, детский Олег... Здравствуй, вещий Пушкин!
В программе вечера - песни, стихи и фильм.
Уже прибыли спецпосылкой книги и диски.
Книга "Башня поэтов-ХХI"
В книгу вошёл сборник "Башня поэтов" (стихи 1980-90-х годов), избранные песни, "Стихи 12 года" и небольшая мистико-фантастическая повесть "Тюмень".
В книгу вклеен мини-диск "Античная баллада".
Диски:
1. АНТИЧНАЯ БАЛЛАДА" (1998 г.)
Кроме отреставрированной студийной записи, на диске размещён видеофильм с концерта в «Перекрёстке» (1999 г.)
2. "ПЕСНИ ЛЮБВИ И СТРАНСТВИЙ" (Тюмень, 2012)
Диск частично в оркестровой аранжировке, также в него включены архивные материалы.
Кроме аудиозаписей, на диске помещены видеоклипы к песням "Смятение" и "Гей, славяне" (Тюмень, 2011)
3. "ИЗ ДОН ЖУАНА ПРЕЖНИХ ЛЕТ" (Тюмень, 2013)
Диск составлен на основе отреставрированных архивных записей (около 30 треков, записанных в разные годы и в разных условиях).
Кроме того, он включает в себя уникальный документальный фильм «Уличный музыкант», снятый во Львове (1992 г.)
Под катом - проза Анвара Исмагилова. Короткий рассказ с конкурса Чехова.
"Вещий Олег на туркменском коне"
Анвар Исмагилов
Уроженцу пыльной Кушки,
брату по белому солнцу пустыни
Алексею Евтушенко
ВЕЩИЙ ОЛЕГ НА ТУРКМЕНСКОМ КОНЕ
“Ольгович, являясь полководцем доблестной русской армии,
в звании князя, в должности командира дружины...
А. Солженицын, “В круге первом”.
От пришедшего со службы отца пахло усталым вечерним потом, сгоревшим авиационным керосином, потертой кожей коричневой портупеи с полукольцами для полевой сумки, сыроватой поверхностью потускневших латунных пуговиц, натертых асидолом, кожаной кобурой с дежурным пистолетом “ТТ” и медными патронами в обойме.
Он повесил синий офицерский китель в шкаф, надел полосатую широкоштанную пижаму и домашние чувяки из верблюжьей шерсти, и после неторопливого ужина, вспомнив свое обещание, сказал нам с братом:
- Сынки, сегодня мы будем читать вслух.
- Ура! - закричали мы и кинулись собирать игрушки: деревянные мечи, щиты и стрелы; пистолет, отлитый десятилетним Тагиром из свинца и подаренный мне, шестилетке; облупленного коня, помогавшего мне в молчаливых битвах-качаниях с вероятным противником, - и понесли на веранду настольную лампу с абажуром из газеты “Советская Туркмения”. Мама боялась пожара и всегда поливала конус водой, прежде чем надеть его на гибкий каркас из сталистой проволоки. Газета корежилась, высыхая, и от нее по веранде расплывались черно-серые змеиные тени. На свет и на стол слетались отважные эскадрильи беспорядочных мотыльков, крупноголовой саранчи, прозрачнокрылых кузнечиков, бежали по щелястому полу веранды голенастые пауки, а по углам и за пределами уютного и бесстрашного жилого пространства стоял черный вечерний мир с мохнатым небом и громадными звездами, с ледяным дыханием барханной пустыни, плоских такыров и чудовищных солончаков. С юга над военным городком Джебел нависал необъятный высохший минерал залива Кара-Богаз-Гол, с запада веяли прохладой влажные валы Каспийского моря, из Ирана, огибая хребет Копет-Даг, выли болотные ветры, а пустыня Каракумы продолжала свою вечную работу мертвыми серыми песками и невероятной, недоступной пониманию, марсианской жарой.
Брат, кряхтя и спотыкаясь, принес толстенный “Золотой том” Пушкина в коричневом переплете с длиннющим предисловием Томашевского. Я уже около двух лет читал взахлеб все подряд, начиная “Боевыми листками агитатора” и заканчивая романом “Пляска смерти” Бернгарда Келлермана, из которого помню только, что одна соседка другую обзывала сукой, и это было одно из непонятных мне слов, о чем я и спросил маму, почему-то не знавшую объяснений. Поэтому в последнее время я предпочитал молча таскать из огромной библиотеки подходящие мне по сюжету и толщине книги, а для справок употреблял словари и энциклопедии.
Тагир положил пахнущий сладкой пылью том на обеденный стол, открыл нужную ему страницу и сказал:
- Пап, что сегодня будем читать? - Он знал ответ, но предвкушал его, как домашняя собака чует любимую команду “гулять!”
Отец посмотрел на него и неторопливо ответил:
- “Песнь о вещем Олеге”!
До этого я еще не добрался. Из предисловия узнал, что “воспитание Пушкина было безалаберным”. Если это так, то Пушкин похож на отца и моего брата: мама их так иногда ругает: «Что за безалаберность?!»
Значит, это был добрый человек.
И отец начал:
Как ныне сбирается вещий Олег
Отмстить неразумным хозарам
Их села и нивы за буйный набег
Обрек он мечу и пожарам...
- Значит, он грабил вещи у казаров? - спросил я, имея в виду, что если он абрек, то есть разбойник, то их домашнему скарбу не поздоровится.
- Не вещи, а вещий, тот, кто знает наперед, это ты поймешь, когда подрастешь; и не казарам, а хазарам! - терпеливо произнес отец. - Хазары жили там, куда мы скоро поедем переводом в другой гарнизон. И дедушка Салам жил на Кавказе. И мама. А еще хазары жили на Черном море.
- А на что похоже море?
Отец задумался и библейски произнес:
- Море - это много соленой воды.
- А сколько воды? Как в бассейке? (так назывался пожарный водоем в центре городка, вокруг которого мы бегали и пугали туркмен открытым люком, куда они обязательно упадут, и старым карабином, раскопанным в песках – мыться они не любили, а оружия со времен басмачей они боялись панически).
- Что ты, - сказал отец, - гораздо больше! Больше, чем в Малакаре! (соленое озеро было похоже на мокрый такыр - соли было столько, что люди не тонули, а лежали сверху, блистая на солнце лечебно-грязными телами). - Помнишь речку в Фирюзе? Если она будет течь целый год и куда-нибудь выльется, и то будет меньше, чем море!
Тут уж я возмутился:
- Не может быть! Столько воды не бывает! (До сих пор не могу видеть, как на кухнях текут из кранов вольные струи воды - рука ищет ключ и отвертку или, на худой конец, телефон сантехника).
- Ну, продолжим, - миролюбиво произнес отец, - потом ты увидишь море и узнаешь, какое оно большое.
И он продолжил. Читал мой Махмутыч великолепно, так же, как писал каллиграфическим почерком. Свиристели сверчки и цикады, потрескивал деревянный дом, нагретый за день и быстро остывавший в вечернем пустынном воздухе. Мама стремительно грызла черные ростовские семечки, складывая шелуху на бумажку, и читала “Роман-газету”.
Вдохновенный кудесник (куда-то едет), послушный перу, ну старик (перу? удивительный какой-то!), волхвы (владельцы халвы? Значит, богатые, да и не боятся владык), и вдруг прозвучало “правдив и свободен их вещий язык”!!! Я вздрогнул: опять вещий! Понятно было, что к вещам язык отношения не имеет - он же внутри. Здесь что-то другое.
Отец читал неторопливо, со смаком и комментариями, а в моей легкой отважной голове сверкали молнии воображения: вещий-вечный (это я понял, вечный человек, долго живущий, никогда не умрет, а смерть - это я видел во сне: по зеленой реке среди скалистых гор плывет огромный белый пароход, гудит, а меня уже нет, и что будет дальше - неизвестно!), вечный Олег, словно командир полка Юшников на туркменской свадьбе, ехал на худощавом и брыкливом ахалтекинце - какое сладкое и независимое, нахальное слово! - покрытом чарджоуским ковром необыкновенной толщины, с красными кистями, и конь, выпукло глядя фиолетовым глазом в сторону, приседал и всхрапывал под румяным и толстым Олегом. В правой руке командир дружины держал тонкую пику с флажком на гибком древке, а в другой - кривой золотой меч, вроде того, что подарили на плацу командующему ПВО, когда он приезжал на инспекцию. Почему-то отец называл меч “полицейской селедкой” и косился при этом в нашу сторону, а мы затихали над цветными карандашами и бумагой.
На лице Олега были коричневые летные очки-футляры, с толстой резиновой лямкой (в такие мы смотрели солнечное затмение), а на груди, как бляха у “трибогатыря”, болтался зеленый полевой бинокль с облупившейся краской. Слева и справа, как хурджины, пристегнуты мешки защитного цвета с шелковыми парашютами. На офицерском ремне в кобуре, плотно застегнутой на маленькую желтую пипочку, наверняка был черный “ТТ” с обоймой, а не позорный желтый огурец, как у веселых молодых летчиков, поддававших между полетами.
За командиром, или князем, ехала дружина: косматые богатыри с карабинами, в высотных шлемах с ларингофонами, качаясь и переваливаясь между волосатыми горбами на торжественных верблюдах с глухозвонными жестяными бубенцами на кривых шеях, с выпяченными толстыми губами. Знаменосец катил за собой на тачанке огромный авиационный пулемет ШКАС, мечту окрестных пацанов.
Я замечтался и что-то пропустил. Отец, повышая тон, скандировал:
И хочет увидеть он кости коня... И ветер волнует над ними ковыль... Из мертвой главы гробовая змея шипя между тем выползала...
Я вздрогнул и прижался к брату. Нехорошее предчувствие пересушило рот. Недавно в гарнизоне хоронили двух солдат, ушедших в пустыню в самоволку и занявшихся от скуки ловлей змей. Лица у покойников были черно-синие, и живые цветы только усиливали страшное впечатление.
Змеи были повсюду. На саксаулах и карагачах сидели змеи-стрелки, похожие на ветки, и кидались на прохожих. В барханах жила толстая черная гюрза, опасная даже для верблюда. А совсем недавно появился питон (круглый, как серый с крышкой бидон для молока из военторга); он был такого размера, что вызвали пулеметчиков, и они его расстреляли, а потом с трудом закопали в яме, чтобы другие змеи не нашли это место и не пришли мстить! Черепов было хоть отбавляй, - и маленьких ломких тушканьих, и узких мрачных лошадиных, и даже массивных коровьих с рогами и дырками от них. Внутри могло быть что угодно, и мы в суеверном страхе колотили их длинными палками, отбегая подальше после удара.
Так вот что ждет Олега! А еще вещий...
Как черная лента, вкруг ног обвилась; и вскрикнул внезапно ужаленный князь.
К горлу подступил огромный влажный ком. Свет померк. Командир дружины упал и умер, а послезавтра его, как десятки других погибших «офицеров и личного состава», понесут вокруг городка на гарнизонное кладбище под завывание потертых медных труб.
- А-а-а-а-а, - не выдержав, заорал я изо всей силы. Слезы хлынули из глаз и полились неудержимо. Все кинулись ко мне, спрашивая, в чем дело. Я долго не мог остановиться, как и не мог объяснить, какое мне дело до древнего дядьки, укушенного обычной гюрзой. Вся горечь мира влилась мне в глотку, и я захлебывался слезами. Кое-как отец дочитал до конца. Что такое тризна, я догадался: залпы из карабинов, а потом офицеры соберутся в столовой, будут пить спирт и вспоминать войну...
А утром, проснувшись, я долго смотрел на толстый ворс ковра с таинственными орнаментами и шептал про себя, пока не вышептал:
До свидания, вещий Олег,
Но зато ты не будешь калек!
Мои дядья-десантники, ломанные-переломанные в боях, прыжках и неудачных приземлениях, поднимая очередную стопку спирта, пили “за то, чтоб не было калек”, и плевали через левое плечо. Значит, Олег остался молодым и красивым, как те летчики, чьи портреты несли впереди бордовых подушечек с молчаливыми орденами и медалями. Офицеры просто исчезали навсегда, а через какое-то время тихие вдовы и растерянные дети покидали городок с небогатыми чемоданами и сиротскими узлами с одеждой в руках. Те же, кому не повезло, как говорили мать с отцом, могли годами оставаться “в гостапиле” с переломами позвоночника, и мы знали, что оттуда никто не вернется плясать вприсядку - так и будут лежать, глядя сухими глазами в потолок и не отвечая на приветы родных, как добрый дядя Захаров из шестнадцатого дома.
До свидания, детский Олег... Здравствуй, вещий Пушкин!